Зинаида Линден

Танцующая на канате

Рассказ

Это было наше последнее свидание. Так решил он.

Лично я была не согласна, но против финского упрямства не попрешь.

Честно говоря, я его не очень близко знала. То есть, конечно, близко, но лишь в библейском смысле этого слова. Спустя две недели он опомнился. Решил, что все это нехорошо и неправильно. И прочитал мне об этом целую лекцию. В постели. Полчаса тому назад.

Есть у меня маленькая особенность: я замужем. Причем за другим. За тем, который сейчас пребывает в командировке в Шанхае.

Я привыкла жить параллельными жизнями. Когда-то я так перебивалась в родительском доме. Одну жизнь, с пятерками и всегда отутюженным школьным платьем, я вела для мамы и бабушки с дедушкой, другую, с сигаретами и тайными телефонными переговорами – для себя.

Измена мужу не представляется мне проблемой. Точнее, представляется, но не морально-этической, а организационно-технической. Нужно твердо помнить, когда, что и кому сказала, почему именно отсутствовала. Чтобы не было расхождений.

«Очень уж вы тут все закомплексованные, – вздохнула я, вставая с постели. – Если два человека друг другу нравятся, надо действовать, а не ходить вокруг да около.»

«Может, ты и права, – задумчиво откликнулся он. – Но ведь это разрушает...»

Тут он замолк, точно не решаясь продолжать.

«Что разрушает?»

«Это разъедает... человеческую душу. Остаются язвы. Некоторым их бывает трудно залечить.»

«А как же быть?»

«Если это любовь, лучше развестись, а не прятаться по углам. Так честнее.»

Я виновато кивнула. У нас с ним была не любовь. Я это знала наверняка.

«Понимаешь, когда я росла, у нас многие пары не разводились по карьерным соображениям, – неожиданно для себя самой принялась я объяснять. – У нас была Коммунистическая партия, моральный облик... и все такое. Супружеская измена представлялась делом обычным. В ней не было ничего драматического. Это было нечто бытовое, повседневное.»

Он слушал с любопытством.

«Мы с тобой из разных миров», – сказал он наконец. Голос у него был теплый, словно пуховая варежка.

«Ты меня считаешь циничной?»

Он помотал головой.

«Это слово у меня с тобой не ассоциируется.»

«А какие слова у тебя со мной ассоциируются?»

Он задумался.

«Непредсказуемая. Иногда печальная. И еще бесстрашная.»

«Бесстрашная?»

Он кивнул, думая, видимо, о чем-то приятном.

«Да. Бесстрашная.»

Внезапно мне вспомнилось нечто важное, но давно позабытое – то ли прожитое, то ли прочитанное в одной из книг моего детства.

Меня никто никогда не называл бесстрашной. Разве применимо ко мне это слово? Бесстрашны люди, выносящие погибающих из огня. Бесстрашны дети, играющие над пропастью во ржи.

А, вспомнила! Что-то про детей-акробатов. Кажется, из рассказов Куприна. Из детей получаются хорошие акробаты, потому что им неведом страх. У детей недостаточно опыта. Они не верят в зло, оно им представляется чем-то абстрактным, их не касающимся. Дети охотно выполняют трюки, чтобы угодить взрослым, наблюдающим снизу. Они бесстрашно идут навстречу своей судьбе. Без страховки. Радостно танцуют на канате.

«Из тебя получился бы хороший акробат», – вдруг донеслось до меня.

Я очнулась и поняла, что мыслила вслух.

Мой возлюбленный смотрел на меня с интересом.

«Ты не боялась в детстве смерти?» – спросил он.

«Боялась. Но всегда знала, что это бессмысленно. Люди обычно боятся на публику, верно? А публики-то и не было. Никто меня не подстраховывал. Я на велосипеде, например, научилась кататься сама. Никто не бежал рядом, придерживая седло.»

«Почему?»

«По семейным обстоятельствам. Отец ушел из семьи, когда мне было года два. Кому было бежать рядом с моим велосипедом? Дедушка был старенький.»

«Вот как.»

«Я и плавать научилась сама.»

Он сидел, опустив голову. Когда он поднял ее, я, к своему изумлению, заметила, что на глазах у него слезы.

«Надо же, совсем не стесняется того, что так растрогался, – изумленно подумала я. – Мы с ним и вправду из разных миров.»

Я не любила его, как женщина любит мужчину. Я встречалась с ним лишь от скуки. И вообще я его мало знала – кроме как в библейском значении слова. Но в тот миг мне вдруг страстно захотелось рассказать ему, этому случайному туристу в моей постели, все.

Рассказать про то, как я однажды летом, загорая вместе с бабушкой и дедушкой в Павловском парке, подверглась прямо в их присутствии приставаниям какого-то старика – беззубого, небритого, в очках-цилиндрах. Сверстников для игр у меня не было. Старик вызвался поиграть со мной в бадминтон. Мои родные разрешили.

Мы со стариком были метрах в двадцати от подстилки, на которой сидели, кушая клубнику, мои дедушка с бабушкой. Каждый раз, подавая мне волан, старик лез мне в трусы своей заскорузлой лапой и там скребся пальцами.

Продолжалось это минут сорок. Наконец старик убрался, а я продолжала радостно подбрасывать воланчик.

Об этом случае я никому не говорила. Я не знала, нужно ли об этом рассказывать и если да, то кому именно. А еще я отчего-то чувствовала себя виноватой. Многие годы.

«Ты в бадминтон любишь играть?» – спросила я своего возлюбленного.

На этот раз я мыслила не вслух, а про себя – и он удивился моему вопросу.

«Очень люблю. А что?»

«Может, как-нибудь закажем вместе зал для игры в бадминтон?»

«Ты действительно совершенно не предсказуема!» – весело сказал он, но тут же весь как-то подобрался, видимо, готовясь к последним, торжественным, прощальным словам.

Ах черт, я и забыла! Ведь он решил, что мы должны расстаться. Финское упрямство. Железная решимость. Пуританская мораль. К этому надо иметь уважение.

Я проявила уважение. Я рассталась с ним, как и он со мной – легко и без обязательств. Финальных слов я не помню, но были они наверняка добрыми.

На углу у киоска мы распрощались. Буднично, будто деловые знакомые. «Вот банкомат. Надо бы немного снять со счета», – подумала я, расстегивая сумку.

Капля дождя укоризненно стукнула меня по темени.

И я обернулась посмотреть, не обернется ли он.

***